Мир всё больше погружается в глобальный кризис, не менее острый, чем кризис первой половины XX века. Сродный с ним и по генезису, и по проявлениям. Это, в первую очередь, внутренний кризис так называемой «евроатлантической (Западной) цивилизации», до сих пор являвшейся ядром миросистемы в целом, определившим вектор её развития. Это кризис «европейского модернизационного проекта», основанного на ценностях Ренессанса и Просвещения — ценности гуманизма, разума и прогресса. При этом прогресс понимается как последовательное расширение пространства свободы человека, в котором он защищён от насилия со стороны других людей. Это преодоление насильственных форм социальной организации, неравенства, господства человека над человеком.
Кризис разражается каждый раз, когда цивилизация завершает переход на качественно новый уровень («большой модернизационный переход» — индустриальный в начале XX века, постиндустриальный через сто лет). В такой момент она наиболее уязвима для контратаки сил архаики, которые всегда есть и ждут своего часа для реванша. Начался за углом. Это в первую очередь часть «элит», не желающая мириться с выработанными цивилизацией ограничениями на господство. Неограниченное господство человека над человеком — это и есть архаика. Каждая попытка её реванша начинается с «восстания элит».
Это «восстание элит» началось в «слабейшем звене» евроатлантической цивилизации. В её специфической периферийной части, веками бредившей мифическим «особым путём» и пытавшейся «идти поперёк» своей цивилизационной общности. Но лишь ставшей отстройником всей европейской же архаики, противостоящей модернизации. Один из моих ранних текстов называется «Большая Вандея Европы». Здесь оказался самый тонкий слой не просто «демократических институтов» (как ты пишешь), а шире — цивилизационных ограничений на насилие и жестокость. И самая циничная «новая элита», родившаяся от соития криминала и спецслужб. Оторваченная безудержным стремлением к безграничному господству. Воля к власти по Ницше. Замашки власти по Скобову.
Но ты права: это другая сторона той же медали — мирового «правого поворота» или второй попытки «консервативной революции» (порождением первой попытки был классический фашизм XX века). Эта попытка поддержана частью западных элит, которая прорвалась к власти в ведущей стране «Свободного мира».
Можно успокаивать себя тем, что раз это не первый такой кризис, в конце концов будет преодолён и он. Но любой такой кризис может и убить цивилизацию. Никто не знает заранее, есть ли у неё ещё жизненные силы для самовосстановления. Удастся ли сохранить её лучшие достижения, или они будут сметены выплеском архаики. И будущие поколения скажут: эта цивилизация не смогла справиться со своими внутренними противоречиями. В ней сохранилось слишком много несправедливости. Её дела слишком разошлись с декларировавшимися принципами. Она погрузилась в лицемерии и двойных стандартах. И люди утратили критерии различения добра и зла. Ослабла их способность противостоять злу, сопротивляться ему. И цивилизация погибла.
Пока же мы лишь видим, что привычный нам мир рушится. Причём именно в той его части, которая нам наиболее дорога. В части правовых и моральных ограничений на насилие и жестокость. На агрессию, диктат, господство. Эти демоны вновь выпущены на свободу. Ужасы войны вернулись туда, где их не было с 1945 года. Возвращается «время хищников». А цивилизация так и не может собраться с силами для отпора.
Но не спрашивай, предал ли нас наш мир. Спрашивай, не предали ли мы его. Не капитулировали ли мы перед злом? Сохранили ли стеснённую другими способность сопротивляться ему?
Те, кто пускает собственную слабость за рассуждения о «генетических рабах», определённо перед злом капитулировали. В них победил соблазн поклонения силе. Как у Латыниной. Их переход в другой лагерь не был для меня неожиданностью. Я ты сама назвала его причину.
Знали ли мы всё о таких людях? На рубеже 90-х хотелось верить, что «демократическое движение» объединяет тех, кто отвергает ложь и насилие. Но оказалось, что очень многие были мотивированы совсем другим: претензиями на собственное социальное превосходство над массой «лузеров». Отсюда и откровенная латынинская демофобия. По-русски это звучит, как «быдлоборчество». Изрядная часть участников «демократического движения» на самом деле ненавидела демократию. Такое «демократическое движение» не могло не проиграть.
Но, как говорится в моих с дочкой любимых фильмах про «восстание машин», будущее не предопределено. За него идёт битва. И даже если в каком-то историческом цикле мы проигрываем, эта битва будет продолжаться. Пока существуют люди, сохранится и их стремление жить без хищников, господ и розгев. «И если ты слышишь меня, ты и есть Сопротивление»…